The Red Lion Adobe

...На момент возвышения теургов при Юлиане традиционные языческие культы заметно пострадали от событий в империи, древние святилища, в которых прежде давались прорицания, практически уже не функционируют. Но людей, нуждающихся в богах, еще довольно много и они вынуждены общаться с богами фактически "где придется"… Отсюда подъем "частной" дивинации - во сне, при помощи домашнего оракула и т.д., отсюда интерес ко всевозможным пророкам, странствующим чудотворцам и фокусникам. Механизм здесь общий: в эпохи перемен, в обстановке всеобщей неустойчивости люди испытывают потребность в "надежном" общении с божественным миром, для чего государственные культы не подходят , и поэтому либо пытаются наладить контакты сами (по отысканным через знакомых тайным магическим рецептам…), либо вступают в общение со "специалистами" в таких делах, способными точнее воспроизводить мнение богов. На протяжении всей античности считалось, что наивысшая мудрость, в отличие от образования неотделима от божественного мужа и не передается ученикам. Поэтому необходимо было непосредственное физическое присутствие божественного мужа, его личное участие в судьбе человека. Такое представление распространялосьна философов, на жрецов и на особо искусных врачей.
Отсюда неслучайно Юлиан в ответственный момент вызывает к себе "иерофанта богинь" (вероятно, жреца Элевсинских мистерий) из Греции, чтобы непосредственно с его участием и под его руководством произвести "ритуалы, известные только им одним" (Eunap. Vit. Soph., 476) - только так он мог быть уверен, что победит Констанция. Он же вызывает к себе и лучшего врача Орибасия, которому люди поклонялись как божеству за то, что тот превосходно лечил (ibid., 496). Став императором, Юлиан просит Максима, Хрисанфия и Приска прибыть непосредственно к нему в Константинополь. Мы видим, как долго Юлиан не успокаивается отказом Хрисанфия, пытаясь действовать даже через его жену (Eunap. Vit. Soph., 476). В результате для Юлиана надежной опорой в общении с богами оказывается именно Максим. В письмах и речах Юлиан именует Максима kaqhgemwn - "вожатый, проводник, пролагающий путь". В одном из писем он обращается к Максиму, как к своего рода божественному арбитру, прося дать истинную оценку своим литературным сочинениям: "Предание гласит, - пишет Юлиан, - что орел, желая проверить, законно ли рождены его орлята, возносит их, еще не оперившихся, в область эфира к лучам Гелиоса, чтобы из свидетельства этого бога узнать, он ли является отцом этой семьи, или это - внебрачное и чуждое ему отродье. Так и я приношу тебе мои сочинения, как Гермесу Красноречивому; если они выдержат испытание твоего слуха, то от тебя зависит решение, предать ли их на суд людей; если этого сделать нельзя, то отверни их, как непричастные музам, и сбрось в реку, как внебрачный приплод" – настолько Юлиан доверялся Максиму.
Во-вторых, мы должны учитывать, так сказать, культурную ориентацию Юлиана и его окружения. Здесь можно отметить ряд если не противоречий, то характерных "запинок" императора. С одной стороны, это ориентация на установки интеллектуальной элиты. Действительно, нередко стремящиеся к образованию аристократы- язычники в Римской империи относятся с почтением к философам как к мудрецам – к хранителям знания и морали. Важным качеством философов считается их высокая образованность, которая априори подразумевает добродетельность . Такую идею проводит неоплатоник- Евнапий, кодга пишет, что "образованность помогает достижению добродетельности и ее совершенствованию" (Eunap. Vit. Soph., 498). Император Юлиан, видимо, относился к той части высшего общества, которая воспринимала эту установку. Он ценит Максима за то, что тот просветил его в учении Ямвлиха и тем самым пополнил его знания (Yul. Or. 305, 10 f). Юлиан провозглашает, что философия именно как теоретический дискурс, как упражнения в диалектике, как чтение текстов древних философов - представляет из себя нечто настоящее, прекрасное и чрезвычайно полезное. В письме к своим соученикам по Афинской Академии Евмению и Фариану Юлиан утверждает: "Если кто- нибудь убедил вас в том, что существует нечто, более сладостное и полезное, чем спокойные и безмятежные занятия философией, то он - обманувшийся обманщик"(Jul. Epist., 54). Превыше всех обычных ученых занятий Юлиан ставит именно комментирование Платона и Аристотеля, которым увлекли его платоники: "Не презирайте составления и небольших речей, не упускайте из виду и риторики, а также и занятий поэзией; еще больше усилий прилагайте к наукам; но самая важная забота - познание учений Аристотеля и Платона; […]вы же именно к этому последнему прилагайте больше рвения, чем другие - к подлинно важным делам"(Jul. Epist., 54).
С другой стороны, у Юлиана, как и у многих представителей правящего слоя империи наблюдаются интересы, свойственные скорее среднему социокультурному слою, например, интерес к магической практике, который также удволетворяется за счет Максима (Eunap. Vit.Soph, 475, 476, 480). Именно интерес к магии влечет Юлиана к теургу Максиму и заставляет его отказаться от обучения у других философов. Евнапий сообщает, что именно сведения о том, как Максим во время магического сеанса заставил засмеяться статую Гекаты, повлекли Юлиана в Эфес, так что он даже покинул прежде любимого учителя Евсевия, ставившего диалектические рассуждения в основу философии (ibid., 474), сказав ему: "Что ж, будь здоров и занимайся своими книгами…" Казалось бы, Евсевий пытается создать Максиму антирекламу, будто тот "отвергает любые логические исследования чудесного и прибегает к какому-то похожему на сумашествие вдохновению", но именно это и оказывается для Юлиана по- настоящему интересным (ibid., 475). В дальнейшем и придворные Юлиана обращаются к Максиму, как мы видим, не за теоретическими рассуждениями, а по практическим вопросам обращения с оракулами (ibid., 477, 480).
Есть также, как нам кажется, дополнительные доказательства того, что неоплатоники-теурги имели шансы на общественное признание в эпоху Максима имеено благодаря своей магической деятельности.../c/